Сказ о Пангуре, Белом Коте

Случились сии знаменательные события в далеком 2010 году. В тот горячий август, я, тогда еще магистрант-заочник, «фрилансила» в издательском отделе местной епархии, раз в месяц верстая религиозную газету. О теологических прениях поведаю как-нибудь при случае, ибо это совсем другая история. Был жаркий полдень начала августа. На клумбе полыхали георгины, с любовью выращенные почтенной леди, которая прибирала здание. Столбик термометра в тени показывал +32С. Мы с коллегой развалились в креслах за компьютерами и потягивали ледяной квас, только что принесенный им из магазина.

-А знаешь, шеф снова привез Снежку, - сказал коллега.
-Да ну? – лениво отозвалась я. Снежку знали все. Это была громадных размеров белая кошка, которую часто можно было встретить в соседнем парке, куда она ходила охотиться. Обычно она гордо несла в зубах очередной трофей в виде задушенной серой вороны или грача. Порой утром на клумбе можно было лицезреть остатки ее кровавого пиршества – растерзанную и выеденную изнутри птицу, от которой обычно оставались голова, маховые перья крыльев и хвост. Снежку обычно привозили, когда в старом крыле (представлявшем собой живописные руины, заваленные строительным хламом и древней мебелью) заводились мыши, которые, расплодившись, шли крестовым походом на рабочее здание. За неделю Снежка истребляла все мышиное поголовье и ее снова увозили на архиерейскую дачу, по слухам расположенную на далеких лесных озерах.
-Да, и с коробкой с шестью котятами…
Я поперхнулась квасом.
-Таки шесть? – переспросила я. – Сильна, мать…
В это время открылась дверь и на пороге появилась необъятная фигура шефа – местного архиепископа в полном облачении с панагией сверкающей цветными эмалями и золотом.
-Говорят, вы медик по первому образованию, - обратился он ко мне.
-Было дело.
-Поглядите Снежкиных котят – что-то у них глазенки больные.
…В полуразрушенной пристройке в старом бордовом кресле возлежала прынцесса. А по полу и столам каталось пять белоснежных комков (с кем бы Снежка не предавалась греху любострастия, все ее блудни неизменно рождались белыми, как невинные ангелы небесные). Кстати, белая прынцесса впоследствии была предана анафеме, отлучена от пайки и увезена обратно на озера за то, что тайком справила малую нужду в кресло архипастыря, куда он и опустил свои почтенные телеса. Вздохнув, я стала отлавливать шкодных комков и обрабатывать им глазки раствором альбуцида. Снежки шипели и вырывались из рук. Всего я насчитала пять штук громадных для своих двух месяцев котят. Я уже собралась уходить, когда услышала тихий шорох за строительным ларем. Сначала я не обратила внимания, но шорох повторился. Я заглянула туда и увидела нечто – вонючий грязный ком неопределенной субстанции. Непропорционально большая голова застряла между стеной и ларем, крошечное тельце было безжизненным и холодным. Я вытащила уродца и положила его на стол. Кроха явно был не жилец – шерсть слиплась от сукровицы, текущей из больших эрозий, покрывавших его голову, шею и живот, глаза полностью затекли зловонным желто-зеленым гноем; гной тек из ушей. В довершение всего, бедняга был практически полностью парализован. Кухарка принесла мне ведро с теплой водой, которая через пять минут стала черной от грязи и блох, покрывших ее поверхность. Затем я завернула беднягу в кусок тряпки, найденный тут же под столом и положила его в ведро от шпаклевки. В таком виде он прибыл домой. Сказать, что у домочадцев был шок – значит, не сказать ничего. Мало того, что котишка просто отталкивал своим уродством, выяснилось, что я принесла его в куске старого церковного облачения, что вызвало шок у моей воцерковленной и благочестивой маман. Ко всему прочему, на тот момент дома и так был зверинец, состоявший из трех кошек и пуделя.

Неделя прошла в «интенсивной терапии» - уколы антибиотиков и гормонов, капли и мази. На третий день у малыша начали шевелиться лапки, а на пятый открылись желтые глазенки. Через две недели кроха начал слышать, а через три уже пытался залезть ко мне на руки.

Я решила соригинальничать и окрестила малыша Пангуром (не пошлый Панург Рабле, но Пангур- Всепожирающий, в переводе с божественной латыни) – есть такой забавный ирландский стишок девятого века: в келье сидят монах и его кот. Монах «двигает науку», кот душит мышей. Оба счастливы. Уже впоследствии, переписываясь с ирландскими коллегами, я узнала, что белый кот Пангур живет у каждого второго, являясь своеобразной «визиткой»…Кот вырос сволочью, вполне соответствующей ирландской кличке. Белая желтоглазая приблуда пристрастилась к моему любимому «Бэйлису». Как-то мне подарили бутылку на Самайн. В осенний ненастный вечер я сидела и наслаждалась кельтской музыкой и работой над очередной статьей, когда мне позвонили коллеги. Пока я решала рабочие моменты, Паня взобрался на стол и без зазрения совести вылакал рюмку ликера, оставленного мной у компьютера. Потом лежал, словно алкаш, выпавший из паба, кверху брюхом на диване…

Дальше – больше. Начался террор домочадцев: Пангур воровал и надкусывал помидоры; крал кексы с изюмом и терзал их, разбрасывая крошки по квартире.

Апогеем стало то, что пятимесячный скороспелый юноша огулял одну из моих толстух-кошек. К сожалению, единственный котенок погиб – будучи новорожденным, он имел размеры двухмесячного звереныша и просто задохнулся при родах. Разумеется, похотливый монах был отнесен к лекарю, который при операции обнаружил, что второй семенник находится у «шалунишки» в животе. После кастрации порноактер быстро оклемался и продолжал свои непотребные деяния, правда, уже без последствий. Постепенно кот очеловечился и приобрел черты какого-то гнома. Парень он компанейский, очень ласковый. Через пару лет после появления Пангура мне пришлось переехать в другой город, и, ввиду полукочевого образа жизни, кота пришлось оставить дома на попечение родных. Теперь, когда я приезжаю на праздники, Пангур первым делом прыгает ко мне на колени и инспектирует чашку – видать, надеется, что ему нальют «АйришКрима»…




Монах и его кот

С белым Пангуром моим
вместе в келье мы сидим;
не докучно нам вдвоем:
всяк при деле при своем.
Я прилежен к чтению,
книжному учению;
Пангур иначе учен,
он мышами увлечен.
Слаще в мире нет утех:
без печали, без помех
упражняться не спеша
в том, к чему лежит душа.
Всяк из нас в одном горазд:
зорок он — и я глазаст;
мудрено и мышь cпоймать,
мудрено и мысль понять.
Видит он, сощуря глаз,
под стеной мышиный лаз;
взгляд мой видит в глубь строки:
бездны знаний глубоки.
Весел он, когда в прыжке
мышь настигнет в уголке;
весел я, как в сеть свою
суть премудру уловлю.
Можно днями напролет
жить без распрей и забот,
коли есть полезное
ремесло любезное.
Кот привык — и я привык
враждовать с врагами книг;в
сяк из нас своим путем:
он — охотой, я — письмом.

Автор неизвестен, Ирландия, IX век.